Must have!

… Мы лежали молчком. Два бойца. Два винта.
И четыре ноги. И четыре обутка.
Третий босой и преданный нам до хвоста
знаменитый, прославленный пёс Незабудко…

Незабудко рванулся и замер дрожа,
словно искры метнулись по жилам собачьим.
Что почуял он в этой глухой тишине?
Незабудко трясло, выгибало от злости,
мы едва удержали его на ремне.
Пёс умел понимать: если “гости” так “гости”.

…

Алексей с Незабудко пополз на обход,
я залёг, приготовя четыре обоймы.
Расстрелять нарушителей было легко -
мы немедля нашли бы управу над ними.
Но задача была не легка далеко -
нарушителей взять мы решили живыми.
Подпустив на каких-нибудь двадцать шагов,
я им крикнул:
- Сдавайся! Оружие бросить! -
Сам лежу за пеньком и гляжу на врагов -
поднялись, а руки ни один не заносит.
“Ну уж, - думаю, - маху теперь я не дам,
наши снайперы пуль не теряют!”
И давай их “под корень считать” - по ногам.
Спотыкаются… падают, но удирают!
И тогда Алексей Незабудко спустил.
Раздирая когтями замшелую гущу,
полуволчьих кровей, полубешеных сил,
Незабудко, как буря, упал на бегущих.
Он швырял себя в тёмную силу врага:
повалив одного, налетал на другого;
у него будто выросли сразу рога,
и спасенья врагам не нашлось никакого…
Четырёх мы скрутили уже на лугу.
Незабудко - за пятым, который без шляпы.
И, догнав, вдруг завыл, изогнулся в дугу,
рухнул наземь и вытянул лапы.
Тут за пятым вдогонку пошёл Алексей
через рыжие мхи, через мокрые чащи.
- Да сдавайся ты, дура! -
всё чаще и чаще,
задыхаясь от бега, кричал Алексей.
Он настиг беглеца у запретной межи,
он успел ему крикнуть ещё раз:
- Лежи!
Не желаешь? Так на ж тебе в шею воловью! -
Захлебнувшись своею же собственной кровью,
нарушитель с трудом обернулся назад,
обернулся и … выстрелил, гад, наугад!
Алексей зашатался. Под левым плечом
что-то свистнуло, вышло насквозь и пропало.
И немыслимо было понять нипочём -
то ли сам он упал, то ли небо упало.

Мы несли Алексея в открытом гробу.
Первый гром разорвался над тихой заставой.
Первой каплей весна раскололась на лбу.
Алексей недвижимый лежал, величавый.
Мы не слышали тяжести тела его.
Десять рук подпирали дубовое днище.
Как бессмертье его, как его торжество,
цвета крови над ним вознеслось полотнище.
И ударили трубы. И где-то вдали
взмыла молния белой каймой полукружья.
Командиры несли, пионеры несли
на сафьяне его боевое оружье…

С. Васильев, 1937 г.